13 (968) в продаже с 9 апреля 16+

Его называли «Фикрят хан»

9 июля 2010

Часто ли нам приходится встречать бывших руководителей высокого ранга, на которых, после оставления ими вип-кресла, кто-то не выливал бы ушат грязи? Ну, хотя бы не вымазывал ложкой дегтя? Скорее всего, многие из вас, положа руку на сердце, ответят, что таких немного. А редкие исключения, как известно, только подтверждают правило.

Для человека, о котором пойдет речь ниже, такого табу не требуется. Факт остается фактом: подавляющее большинство его бывших подчиненных, людей, с которыми он когда-то работал, или просто пересекался в жизни, да и молодая генерация руководителей, пришедшая во власть уже много позже после его ухода с политической авансцены – говорят о нем исключительно уважительно.

Причем чувствуется, что этот пиетет искренний. Люди, несмотря на времена размытых ценностей, виртуализации жизни - ощущают и осознают реальность и материальность авторитета этого человека, основанного на его реальных достижениях и реальных человеческих судьбах, благополучно состоявшихся благодаря его участию. Речь о Фикряте Табееве - бывшем первом секретаре Татарского обкома КПСС.

Фикрят Ахмеджанович Табеев руководил ТАССР 19 лет – с 1960 по 1979 год. Этот период включил в себя и годы «оттепели», и эпоху «застоя». Несмотря на разные политические перипетии, которые проживала страна, а вместе с ней и наша республика, Татарстан в эти годы очень активно развивался, сумев выстроить мощную экономическую базу для своего будущего. А многие представители управленческой команды, которую создавал Табеев, еще и нынче являются заметными государственными и хозяйственными руководителями, представителями бизнес-элиты республики. В 1979 году Табеева направляют в одну из самых «горячих точек» на тогдашней (да и нынешней тоже) карте мира – Послом СССР в Афганистане. С 1986 года Фикрят Табеев работает заместителем Предсовмина РСФСР, затем председателем Фонда федерального имущества. С 1995 года он занимает пост старшего советника холдинговой компании «Нефтек». Много видел, многое знает этот человек. Поэтому мы попросили его рассказать самому – о себе, о жизни, о стране, об ее истории и ее героях… Так получилась биография, рассказанная самим Табеевым.

«СОЦИАЛИЗМ СОЦИАЛИЗМОМ, НО БЕЗ КОНКУРЕНЦИИ НЕЛЬЗЯ»

- Годы Вашего руководства Татарстаном называют «эпохой Табеева». А в Москве лично Вас называли еще и «Фикрят ханом?» Как Вы относитесь к этим определениям?

- Это явный перебор. Возглавляя республиканскую партийную организацию, я был лишь одним из создателей материально-технической, идеологической и социальной базы ТАССР. А без промышленности, без бурного развития образования, культуры невозможно было бы достичь тех высот, которые мы наметили для себя в республике.

В одной из своих статей председатель Госсовета РТ Фарид Мухаметшин даже так отозвался обо мне: «Табеев поднял интеллектуальный уровень татарского народа». Это очень громко сказано. Хотя, конечно, мы уделяли этой сфере самое пристальное внимание. Наверное, мои выступления в печати, в отрытых аудиториях - на пленумах обкома, партийно-хозяйственных активах, перед трудящимися, особенно перед молодежью, сыграли определенную роль в повышении национального самосознания татар, формирования у молодежи тяги к изучению творчества не только великих русских поэтов и писателей, но, прежде всего своих – татарских. Таких, как непревзойденный Габдулла Тукай, перед которым я поставил бы только Пушкина. Он был гениальным поэтом, к сожалению, очень рано ушедшим из жизни. Если бы Тукай прожил хотя бы столько же лет, сколько Пушкин, его поэзия, слава еще при жизни приобрели бы мировую известность. Талантливейшим поэтом был и Хади Такташ. И он тоже рано умер. Сейчас, мне кажется, его вообще забыли…

У нас во все времена были прекрасные литераторы, фундаментальные ученые и общественные деятели, обладающие энциклопедическим умом, широким кругозором. Татарский народ был всегда богат на таланты.

Я помню, однажды ко мне обратился мой коллега-сосед Зия Нуреев, первый секретарь Башкирского обкома партии. С официальной просьбой: «Разрешите в Союзе писателей Башкирии называть Мажита Гафури нашим башкирским классиком». Я - ему: такие вопросы самолично решать не могу, надо посоветоваться. Собрал я наших писателей, человек 15, во главе с Гумером Башировым, изложил просьбу партийного коллеги, сказал: я не могу один решить такой вопрос, давайте вместе. Поможем соседям? Никто не возразил, дали согласие. И не обеднели же! (Смеется).

Путем переговоров, взаимным согласием можно решать любые вопросы. Вот так Мажит Гафури стал классиком башкирской литературы и до сих пор им является. Почему именно он? То ли он немного башкирский язык знал, то ли немного писал на башкирском.

- Выходит, Вы и в башкирскую литературу свой вклад внесли?

-Да, выходит, что так. И не жалею об этом.

- Какие наиболее заметные достижения той поры Вы бы выделили? Что Вам запомнилось больше всего из тех лет?

- Безусловный авторитет Татарстана перед руководящими органами страны. Это я ощущал на себе. Мы предлагали очень много интересных проектов для развития не только ТАССР, а всего Союза, его экономики, политической структуры. Меня много печатали: мои выступления, статьи выходили и в других странах – на английском, французском языках. Наверное, это происходило потому, что я выступал с разными инициативами по модернизации экономики, по выпуску конкурентоспособной продукции и так далее, о чем сейчас так много говорят. А ведь эти вопросы мы поднимали еще в ту далекую пору. Мы доказывали: социализм социализмом, а без конкуренции развитие производства невозможно.

Однажды, когда мы были на выставке в Канаде, меня пригласили выступить в университете Торонто. Я спрашиваю: почему именно меня? Мне показали целую папку моих статей о НСО, опубликованных в «Правде», «Известиях», других центральных изданиях, переведенных на английский язык. И говорят: хотелось бы лично из ваших уст, вживую услышать ваше понимание проблемы. Мы дадим вам сколько угодно времени и прекрасного переводчика. И я шесть часов читал лекцию перед канадской аудиторией. Под гром аплодисментов. То есть Татарстан еще тогда заявил о себе на международной арене и внутри Союза во взаимоотношениях с союзными республиками. К слову, валовая продукция ТАССР была, между прочим, больше, чем трех прибалтийских республик, вместе взятых, больше, чем в Белоруссии.

Поэтому и тема придания Татарстану статуса союзной республики являлась предметом наших постоянных дискуссий в Москве. Как же так, доказывал я, мы превосходим их по всем показателям, но я или предсовмина не имеем права подписать даже архитектурный проект дома с национальным колоритом. Пример:

была у нас идея оживить архитектуру города, уйти от однообразия стандартных домов, украсить их фасады, торцы зданий изображениями праздника Сабантуй или сюжетами на мотивы народных сказок. Единственное, что нам разрешили - «нарисовать» татарочку на здании железнодорожного вокзала.

Или вот другой пример. Институт языка и литературы я предлагал назвать именем Галимджана Ибрагимова - уже после реабилитации писателя. Пять лет обсуждали, можете себе представить - пять лет: разрешить или не разрешить? В конце концов, разрешили.

Экономические вопросы получалось «пробивать» значительно легче. Нам удалось, например, получить огромное по тем временам финансирование для того, чтобы выйти на рубеж добычи 100 миллионов тонн нефти в год, на строительство перерабатывающих предприятий, обустройство скважин, создание человеческих условий для жизни нефтяников. А ведь революция в экономике и социальной сфере Татарской АССР началась с нефтяников! Вместо хилых деревень, в которых они обитали, были построены прекрасные города: Альметьевск, Лениногорск, Бавлы, Азнакаево - с развитой инфраструктурой, культурно-бытовыми учреждениями, спортивными сооружениями, всю республику покрыли сетью асфальтированных дорог.

Потом мы стали теребить Хрущева, а позже Брежнева: нефть-то когда-нибудь, например, лет через сто, закончится, куда народ денем, чем займем? Давайте переключимся на переработку нефти и газа.

И мы построили уникальное в мире нефтеперерабатывающее предприятие на Нижней Каме.

Приехала из Америки делегация – около 25 человек. Беседуем с сенатором Уолтером Мондейлом, который позже стал вице-президентом США, даже баллотировался в Президенты. Так вот он говорит: «Если меня изберут, первую телеграмму я отправлю вам, товарищ Табеев. Мы поедем охотиться на гусей». Он был просто потрясен нашим Нижнекамским комбинатом, его производительностью. «Вся Америка, - восторгался он, - не производит столько изопренмономера, сколько вы на одном предприятии». Действительно, мы выпускали полтора миллиона тонн изопрена, в мире никто столько не производил. Нижнекамский завод освободил страну от необходимости закупок натурального каучука. Страну!..

Ну а потом появился КамАЗ. Меня ругали: «Зачем ты еще с КамАЗом связался, тебе что, Нижнекамска мало? Вы и так богатыми будете даже на одном изопрене, зачем вам еще автомобили?» И от своих, татарстанцев, доводилось слышать ворчание: «Скоро сеять будет негде, скотину содержать, все земли под промзоны отойдут. Сельское хозяйство запустим, деревню без рабочих рук оставим, ведь все на стройку да на заводы уйдут, кто хлеб выращивать, коров доить будет?» Нас еще попрекали тем, что татары отродясь не занимались машиностроением. Кто же эти «камазы» будет делать, колхозники-дояры? Приходилось доказывать и тем и другим:

«КамАЗ даст мощный толчок повышению интеллектуального уровня татар, потому что машиностроение - это показатель высочайшей культуры человека, его образованности. А для этого мы создадим соответствующую систему обучения». Скажу честно, татар среди машиностроителей практически не было.

Поэтому почти одновременно с закладкой КамАЗа мы открыли при КАИ факультет автомобилестроения. Потом уже в самих Челнах создали индустриальный институт, а в Мамадыше открыли его факультет. И когда татары вошли в машиностроение – это уже был совершенно другой коленкор. И село мы не «загубили», вокруг Набережных Челнов создали агрокомплексы, которые обеспечивали свежими овощами, мясом, молоком, колбасными изделиями не только рабочих автозавода, жителей города, но и окрестные поселки.

«НЕ СПРАВИШЬСЯ – СНИМЕМ», - УСПОКОИЛ ХРУЩЕВ

- Вы возглавили партийную организацию республики в возрасте 32 лет. Но, наверное, были более опытные кандидатуры, в том же, к примеру, Татарском обкоме? Люди с более богатым жизненным и партийным багажом? Как они отнеслись к Вашему карьерному росту, не возникали ли трения в ваших последующих взаимоотношениях? Или действовала строгая партийная дисциплина?

- Над этими вопросами в свое время я много размышлял. Вы знаете, на пост первого секретаря меня выдвинули очень смелые люди. В частности, Семен Денисович Игнатьев - мой предшественник, имевший огромный опыт партийной работы, человек яркой и драматической судьбы.

Да, конечно, в Татарстане были достойные, опытные люди, которые могли бы занять этот пост. Например, Батыев. Но предпочли меня, менее опытного, но более молодого. Когда я проходил смотрины у Хрущева, то высказал ему свои опасения: «Никита Сергеевич, я молодой, республика большая, сложная, многопрофильная, а если не справлюсь…» Он спокойно так и коротко мне разъяснил: «Чего волнуешься? Не справишься - снимем».

Я успокоился после такого «напутствия».

Как отнеслись к назначению? Нормально. Тогда ведь была строгая партийная дисциплина. В душе я каждого мог понять, и наверняка были такие, кто про себя думал: как же так, вместо такой могучей фигуры, признанного партийного лидера Игнатьева получили «зеленого» Табеева. Кстати, первый секретарь обкома ВЛКСМ Замалетдинов был старше меня на два года. Бывало, из зала иногда записки слали: «Товарищ Табеев, кто же из вас старше - Вы или Замалетдинов?» Я под хохот зала отвечал: «Товарищи, не задавайте мне больше провокационных вопросов».

У татар есть поговорка: «Узе курка, узе йолкый», сродни русскому: «Глаза боятся, руки делают». Я постепенно начал втягиваться в работу. Признаюсь, по молодости, по горячности делал много ошибок. Иногда поправляли, иногда, наверное, стеснялись, но я сам осознавал свои промахи, критически анализировал: вот здесь я допустил оплошность, а надо было сделать по-другому. Такой самоанализ нужен каждому руководителю.

Со временем я омолодил практически все руководящие кадры республики. Средний возраст руководителей в нефтянке также составил около 32 лет, поскольку, когда директор Татнефти Шашин перешел на должность заместителя министра в Совнархоз, он забрал с собой всех опытных профессионалов. Он тогда сказал мне: «Фикрят, ты выдвигай молодых, они себя оправдают». И действительно мы воспитали в республике целую плеяду талантливых руководителей и специалистов. 15 директоров заводов стали Героями Социалистического Труда. Я даже представил на звание Героя одновременно двух руководителей «Татнефти»: Валиханова и его главного инженера.

«Да это небывалый случай, так никогда не делали!» - возражали мне. А я им: «А 100 миллионов тонн нефти добыть в одном регионе – это бывалый случай?!»

Я напомнил слова уже «развенчанного» Сталина, рискуя попасть в опалу: если страна обеспечит добычу 60 миллионов тонн нефти, то мы будем гарантированы от всяких случайностей. А мы уже добыли 100 миллионов.

(Для справки: когда я приступил к обязанностям первого секретаря обкома, мы добывали всего 15-16 миллионов тонн). Добавьте к этим 100 миллионам то, что нам удалось за счет выделенных государственных средств решить социальные проблемы нефтяников, они стали жить и работать в человеческих условиях, а не в времянках, бараках и вагончиках.

- В Вашу бытность «первым» в республике развернулась грандиозная по масштабам стройка. «Оргсинтез», Нижнекамский комплекс, КамАЗ, Заинская ГРЭС и т.д. Эти предприятия надо было ведь еще запускать в работу. Откуда для этого брали кадры? Каким образом, на основе каких критериев в республике подбирались руководящие кадры в партийные, советские, хозяйственные органы?

- Даже на Западе - и в те годы и сейчас - признают: система подготовки руководящих кадров в Советском Союзе была выдающейся и самой эффективной.

Тогда не было ни расплодившихся ныне менеджерских курсов, ни всевозможных частных и получастных вузов, колледжей, готовящих этих самых менеджеров. Зато у нас были прекрасные общеобразовательные школы, дающие фундаментальные знания, техникумы, готовящие специалистов самых разнообразных профессий, вузы, где при желании каждый мог получить образование и продолжать углублять свои познания.

Помимо профессионального образования у нас существовала еще и четкая, отлаженная система практической подготовки к управленческой деятельности: через пионерию, комсомол, партию. Например, человек, не прошедший комсомол, не мог быть направлен на партийную работу. В советские органы человека не рекомендовали, если он не прошел партийную работу. Некоторые, читая эти строки, ухмыльнутся. Но так было, а эффективность этой системы доказана наличием выдающихся руководителей во всех сферах жизни.

Сегодня, кстати, пытаются возродить и молодежные организации, и партию, вернее партии. Но что это за организации, что за названия? Иные из них уже самим названием раскалывают общество. Возьмите молодежную организацию «Наши». Что, молодежь, которая не состоит в ней, чужие, не российские юноши и девушки? Кто не с «нашими», против России, выходит?

- Кстати, Фикрят Ахмеджанович, Вы-то сами через комсомольскую работу ведь не проходили. По крайней мере, нигде в Вашей биографии, размещенной, к примеру, в Интернете, я такую строчку не нашел.

- Я-то не прошел?! Это просто сейчас ваш брат журналист, в том числе и те, кто орудует в интернете, страшно боятся, стесняются даже упоминать это слово - комсомол. А я не боюсь, наоборот, с гордостью вспоминаю свою бурную комсомольскую жизнь. Я возглавлял комсомольскую организацию факультета, потом меня избрали секретарем комитета ВЛКСМ всего университета. Я даже успел поработать секретарем Бугульминского обкома комсомола.

- Как это? Вроде такой области-то не было…

- Была!

Был момент, когда республику разделили на три области: Бугульминскую, Чистопольскую и Казанскую. Я думаю, что это была подготовка к ликвидации ТАССР, чтобы из самого названия республики исчезло слово «татарская». Правда, из этой затеи ничего не вышло, очень быстро решение отменили.

Но четыре дня я все-таки успел поработать секретарем Бугульминского обкома ВЛКСМ. Случилось это в 1952 году.

«МОЖЕТ, У МЕНЯ БЫЛ АНГЕЛ ХРАНИТЕЛЬ…»

- Можно ли было противостоять каким-то «директивам сверху» без риска попасть в немилость или потерять должность? Были ли такие ситуации в Вашей практике?

- Были, конечно! Но я, несмотря на молодость, был немножко хитрый, как любой татарин. (При этих словах Фикрят Ахмеджанович чуть прищурился, и веселые лукавинки пробежали по его глазам). Спускалось много директив, выполнить которые было просто невозможно. Хрущев вызвал меня однажды в Воронеж, на крупное сельскохозяйственное совещание по Черноземной зоне и Поволжью. Поднимает меня и говорит: «Товарищ Табеев, вы, ваша республика, по гороху отличилась…» (В Татарстане исстари возделывали горох, а тут мы, действительно, начали получать рекордные урожаи. На эту культуру был большой спрос, ее даже за рубеж экспортировали). «Но Татария может еще выше поднять выход гороха, - продолжает Никита Сергеевич и предлагает сеять горох с овсом вместе. Дескать, тогда горох не «ляжет» и косить его будет легко. Мы этот метод знали, даже уже испробовали – ничего подобного. Горох с овсом не могут ужиться, в свой срок он все равно ложится на землю. Я не стал возражать Хрущеву: посеяли под Казанью 3 или 4 гектара пашни. Посеяли, как велено. А остальные тысячи и тысячи гектаров посеяли по нашей, уже апробированной технологии. Через некоторое время, когда горох поспел, я звоню Никите Сергеевичу с просьбой прислать своего помощника по аграрным вопросам Шевченко, чтобы на месте решить, какой же способ более эффективен.

Сначала показали «опытный» участок, где росли горох с овсом. Каждая культура – сама по себе: овес стоит, горох стелется. Потом повезли на обычные колхозные поля, без всякой примеси. Горох стеной стоит! Шевченко аж ахнул: «Как же вы этого добились!?» А секрет был прост: мы в 2-3 раза увеличили норму высева, это было нашим, как сказали бы сейчас, ноу-хау. Естественно, наш метод и победил, его стали применять по всей стране. Но раза два-три я все-таки нарывался на гнев.

Было одно очень серьезное столкновение с Хрущевым, когда он приезжал к нам в Татарстан. Спор вышел из-за разделения обкомов на промышленные и сельскохозяйственные. В республике мы этого не сделали, и когда Хрущев спросил, есть ли у нас сельскохозяйственный обком, я откровенно ответил: «Нет, у нас по-прежнему единый обком». «Почему?» Я пытаюсь ему возразить: «Татарстан – Автономная Советская Социалистическая Республика, это государство. Нельзя с автономиями так поступать». Вы знаете, каким он был в гневе? «Нет, кричит, мы вас заставим!»

Я свое: «Никита Сергеевич, у нашего народа, у татар, есть такая поговорка: нельзя в одном казане две бараньи головы варить. Так и с обкомами. Ну не уживутся они, передерутся меж собой, доказывая, кто из них главнее. Уже сейчас идут разговоры о раздорах между ними. Как индустрия не сможет жить без поддержки села, так и деревня пропадет без помощи промышленности». Хрущев багровел, кричал, но скорых оргвыводов не сделал: его успокоили непроходимые кукурузные леса – татарстанцы научились выращивать невиданные урожаи этой любимой Хрущевым культуры. Уезжая, правда, пригрозил: «Мы еще на Пленуме ЦК поговорим!» Действительно, через два месяца Пленум состоялся. Но совершенно по другому поводу: Никиту Сергеевича сняли со всех руководящих постов.

Позже у меня бывали стычки и с его преемником – Брежневым. Помню, например, такой случай. Мы приспособили для уборки кормов зерновые комбайны. Заместитель Предсовмина СССР Дмитрий Полянский, с чьей-то подачи настрочил на нас Леониду Ильичу: мол, Табеев опять самоуправствует. Брежнев, не разобравшись, начал меня ругать.

Я говорю: «Леонид Ильич, не торопитесь ругать, выслушайте сначала». И начал приводить свои доводы. Татария занимает в России первое место по животноводству, в том числе и по свиноводству – у нас полтора миллиона голов свиней. В Ростовской области столько нет. А свинина для татар – харам ит. Меня уже турецкие газеты за это ругают: Татарстан, мусульмане, выращивают свиней, запрещенных Кораном, и еще хвастаются лидерством в этом не угодном Аллаху промысле.

В общем, убедил я Брежнева, остыл он, даже похвалил за находчивость и комбайнами потом помог. Не скрою, стычки с ним бывали, но он никогда не мстил. И все же однажды я чуть не прогорел, когда меня записали в оппозиционеры вместе с Вороновым, Демичевым, Шелепиным и другими.

- Как это?

- Дело было так. Шелепин на Политбюро выдвинул мою кандидатуру на должность секретаря ЦК. «Успехи Татарстана общеизвестны, как и смелый, новаторский характер первого секретаря областной партийной организации товарища Табеева», - так мне передали, уже позже, его слова. – Его статьи читает весь мир, он держит очень правильную линию в экономических вопросах, в модернизации социалистической экономики». А Шелепин слыл оппонентом Брежнева и все, кого он хвалил или привечал, автоматически попадали в оппозиционеры Брежневу. Последнему, естественно, показалось: усиливают оппозиционное крыло.

На заседании Политбюро Леонид Ильич не стал возражать, а чуть позже вызвал меня на собеседование. Иду я по коридору к нему на прием, слышу - сзади меня кто-то топает, бежит. Оглянулся - Кулаков, член Политбюро, секретарь ЦК. «Фикрят, откажись», - промолвил он, повернулся и пошел обратно.

Я так и не понял, почему он решил вмешаться в это дело. Кстати, я даже не знал, зачем меня вызывает генсек, хотя слухи о том, что меня куда-то хотят «двинуть», конечно, доходили.

Захожу, Леонид Ильич выходит мне навстречу: «О, Фикрят!» Фамилию «Табеев» он не мог выговаривать из-за раненной челюсти, в основном по имени называл.

Сразу коньячок на стол и в такой задушевной обстановке начинает задушевный разговор: «Тут на Политбюро речь о Вас шла, есть предложение избрать Вас секретарем ЦК. Я не возражаю. Хотите – пожалуйста», - и выжидательно, с прищуром так, на меня смотрит.

Я тут же вспомнил совет Кулакова, слухи об оппозиции, о себе и говорю: «Можно слово сказать, Леонид Ильич?» «Говорите». Я: «Леонид Ильич, мы только КамАЗ начали строить с Вашей помощью. Вы помогли получить нам заказ на строительство завода именно на территории нашей республики, помогли с закупкой оборудования». «Дайте, - говорю, - возможность его закончить. Я же обещал Вам в течение пяти лет сдать первую очередь завода». А все так и было. Завод-то сначала планировали построить в Красноярском крае, а Брежнев с моей подачи все переиначил, и с дизельным заводом насчет моторов он сам лично договаривался. После моих слов глаза его как-то потеплели: «Ну, ладно, - говорит, - давай тогда немножко выпьем». А я свое гну, чтобы у него никаких сомнений не осталось: «Если доверяете, оставьте меня в покое, через пять лет мы Вам доложим, что первая очередь КамАЗа готова, как я и обещал перед ЦК КПСС, перед народом республики и лично Вами».

- Успокоился?

- Да, глаза как-то потеплели, и сам он как-то мягче стал, пропала напряженность, бывшая в начале беседы. А то он, наверное, видел меня уже в оппозиции вместе с Шелепиным, который, кстати, что бы о нем не толковали, был все же умным, думающим человеком.

- Значит, аппаратные игры в партии все-таки были, и Вам тоже довелось в них поучаствовать?

- Разумеется, были. Но трагического для меня ничего не случилось. Может, у меня был ангел хранитель, а возможно, меня спасали чувство такта, умение лавировать, точнее - предвидеть последствия своих решений и определенная, как я уже говорил, хитрость. Беспардонная прямота и в семье то ведь не всегда на пользу.

- Ваше детство и отрочество, насколько я знаю, прошли в деревне, в Азееве. И, возможно, в Вашей памяти остались какие-то яркие, интересные события, о которых Вы вспоминаете с радостью или грустью…

- Скорее с радостью, хотя детство было голодное и очень тяжелое. Во время войны на наши детские плечи лег такой труд, что до сих пор удивляюсь, как мы выдерживали. Смешное и грустное соседствовали. Например, когда мне было 14 лет, был такой случай.

Повез я сдавать государству хлеб, а обратно должен был привезти соль. Зерно сдал, соль получил, погрузил на телегу, а это несколько мешков, в каждом по четыре пуда, считай 64 килограмма, и пошел оформлять документы. Дело это затянулось, а когда вышел из конторы - лошади моей и телеги с солью нет.

Я туда-сюда бегаю, спрашиваю всех: «Лошади моей тут не видели?» Ну, один и отвечает: «Да она давно уже в ту сторону зашагала» и показывает в сторону нашей деревни. Я бегом вдогонку за лошадью, до деревни - 14 километров. Лошадь оказалась шустрее, дошла раньше меня. В деревне уже переполох, мать всех подняла на ноги: «Фикрят пропал!» Тут прибегаю и я - весь в поту, ноги подкашиваются.

И вот что удивительно, через две деревни лошадь прошагала без возчика, и никто на груз не покусился! А ведь стакан соли в войну был на вес золота. Но существовал моральный закон, бывший сильнее всяких уголовных кодексов: «Чужого не бери!» В деревнях тогда даже двери на замок не закрывали.

«Я САМ УДИВЛЯЮСЬ СВОЕЙ НАГЛОСТИ»

- Своими сельскими воспоминаниями Вы натолкнули на следующий вопрос. Вы, деревенский парень, выбрали для учебы философский факультет КГУ. Чем все-таки был обусловлен выбор учебного заведения и будущей профессии? И какие впечатления сохранились у Вас от времени учебы в университете?

- Хороший вопрос. Я сам иногда удивляюсь своей наглости. Путь в университет был довольно извилистый. В 1945 году я поступил в Бакинское военно-морское училище, но проучился там недолго. Секретарем парткома у нас в колхозе был очень грамотный, сведущий человек. «Муж у тебя погиб на фронте, второй сын тоже. Последнего кормильца нельзя в армию брать», - сказал он матери и надоумил ее написать письмо не кому-нибудь, а самому маршалу Жукову. И вот вызывает меня начальник училища (ему пришло письмо из Москвы) и сообщает, что я должен сам решить: продолжать учебу или нет. Я тогда учился уже на втором курсе, но принял решение вернуться домой, к матери.

Полгода после возвращения прошли на колхозных работах. А тут с фронта вернулся младший брат отца - дядя Габдрахман. Он и подтолкнул меня к решительному шагу.

Посмотрел он на наше житье-бытье, похвалил, что я маму в одиночестве не бросил, и тут же рубанул: «Пропадешь ты здесь, засосет тебя колхозная жизнь, езжай-ка ты в Казань и поступай учиться». Я еще размышлял, поскольку жалко было оставлять мать.

Правда, к тому времени нашелся брат. Оказалось, что он не погиб, а после Победы в составе Пражской группировки еще сражался в каких-то лесах, очищая их от недобитых фашистов. Вестей от него не было, вот мы и посчитали его пропавшим или погибшим. Мы очень обрадовались, увидев его живым. Ну, а раз брат вернулся, мама, в конце концов, дала согласие: «Езжай, езжай, сынок. Казань – не Баку, тут рядом, в любое время можем увидеться».

И я решился. Написал письмо в университет, мол, хочу поступить в КГУ на философский факультет, или даже так написал: «в классический факультет» - название понравилось. Представляете: какой апломб и самоуверенность? В наше время меня бы осмеяли: голытьба деревенская, а туда же, в философы! Или бы письмо не дошло до адресата, затерялось бы где-то. А вскоре пришел ответ с приглашением на экзамены. Сел я на пароход и - в Казань. Меня тут же поселили в общежитие, дали постельные принадлежности.

Экзамены я сдал успешно, все-таки год в военно-морском училище проучился. К тому же - высокий, под два метра ростом, стройный, да еще в военной форме, Правда, форма была у меня пехотная, брат подарил. Я ведь свою - морскую - курсантам оставил, поддался их уговорам: «Зачем она тебе, ты же все равно домой, в деревню едешь». Потом уже понял свою оплошность: носить-то в колхозе было нечего, кроме рваной телогрейки и каких-то штанов.

- А как шла учеба?

- На удивление успешно: получал одни пятерки. Доучился до того, что стал Сталинским стипендиатом: а это 790 рублей в месяц! Огромные по тем временам деньги. На весь университет нас (сталинских стипендиатов) было только двое. На оформление, прохождение документов и прочее ушло четыре месяца, и за это время «набежало» более трех тысяч рублей! Половину я сразу отослал маме. Часть истратил на обновку. А на оставшееся устроил угощение для своих сокурсников.

Договорившись с нашей кормилицей, поварихой и буфетчицей в одном лице, я накупил на рынке десять гусей и принес в студенческую столовую общежития. Апа сварила из них суп лапшу, а десять отваренных туш выставила на подносах на стол. Я пригласил на этот пир всю нашу группу. До сих пор перед глазами стоят изумленные от такого изобилия мои голодные, восторженные и благодарные товарищи. Сначала не верилось, что за один присест можно съесть столько супа и гусей. Ничего, справились и управились быстро.

Чем еще памятны годы учебы? В университете меня сразу «нагрузили» общественной работой, которую я выполнял с удовольствием. Был старостой на первом курсе. Потом избрали комсоргом факультета, а на третьем курсе – председателем студенческого профкома КГУ. С этой должностью у меня тоже связан один памятный случай. В университет приехала инспектор высших учебных заведений ВЦСПС с очень запоминающейся фамилией – «Всяких». Работой нашей, видимо, осталась довольна. И меня решили готовить для выступления на секретариате ВЦСПС. Представляете мое состояние? И страх, и гордость, и всякие другие чувства. В Москву мы поехали вместе с ректором и с уже готовым текстом. До заседания меня принял сам секретарь ВЦСПС Кузнецов, добавил свои «рекомендации», посоветовал как выступать, чего просить.

Я отчитался, как полагается, рассказал вкратце об учебе и жизни студентов, о горячем стремлении овладеть глубокими знаниями и т.д. Но в конце немного отошел от текста и добавил от себя: «Нас, голодных студентов, грызут голодные вши и крысы». Это на самом деле было так: после войны из казанских военных госпиталей в общежития университета передали большую партию матрацев, напичканных вшами. На присутствующих мое выступление произвело большое впечатление. Я думал, что за такое отступление мне попадет от ректора и членов секретариата ВЦСПС. Но, оказалось, что попал в точку.

Многие годы спустя, будучи уже первым секретарем обкома и одновременно членом Президиума Верховного Совета СССР, я узнал от Василия Васильевича Кузнецова, работавшего тогда первым заместителем председателя Верховного Совета, что та проверка была подсказана Сталиным, который выразился так: надо сделать все, чтобы один из старейших вузов мира, где учился сам Владимир Ильич Ленин и который носит имя вождя, был достоин этого высокого звания.

Но вернусь к тому заседанию секретариата ВЦСПС. На другой день в Москве мне вручили наличными 600 тысяч рублей денег. К пассажирскому поезду, которым я должен был возвращаться в Казань, прицепили вагон с одеждой, обувью, спальными принадлежностями, музыкальными инструментами. Все имущество и деньги мы раздали студентам, никого не обделили.

Вспоминая то время, я сейчас вот подумал: тот демократизм, благожелательное отношение к людям, студентам, с которым я встретился в КГУ, пожалуй, определенным образом повлияло и на мой характер, на методы моей работы с людьми в дальнейшем, на правила общения с ними.

БОЛЬШОЕ ВИДИТСЯ НА РАССТОЯНИИ

- Вам довелось встречаться и работать с генсеками Никитой Хрущевым и Леонидом Брежневым, с премьером Алексеем Косыгиным, президентом США Ричардом Никсоном, кубинским лидером Фиделем Кастро, руководителями Афганистана и многими другими известными людьми. Какие впечатления остались от общения с ними?

- Я отвечу так: идеальных вождей нет. У каждого есть свои положительные качества и недостатки. На первый план я всегда ставлю вопрос - что полезного сделано тем или иным лидером для своего народа и страны. Исходя из этого критерия - я утверждаю:

очень большой вклад в развитие страны сделал Хрущев. Он осудил культ личности и избавил людей от страха, от взаимного недоверия, писем-наветов, арестов, ссылок, гулагов. Он поднял сельское хозяйство, поставил селян с колен на ноги, колхозники вместо палочек-трудодней стали зарабатывать живые деньги, получать пенсии. При нем были подняты миллионы гектаров целинных земель, и люди не крошками, а ломтями стали есть хлеб, который в столовых и вовсе давался бесплатно.

Потом его критиковали, дескать, вспахав целину, породили песчаные бури, которые, мол, свели на нет всю пользу от освоения целинных земель. И что особенно странно: так рассуждали ученые, то есть те, кто как раз и должен был бы прогнозировать эти пыльные бури, продумать и предложить защитные меры, что и сделал простой агроном Терентий Мальцев. Хрущев пробудил интерес к зарубежному опыту, сам ездил за ним, и других заставлял изучать передовые технологии. Он посеял надежду в торжество коммунизма. Или вот ругают Хрущева за пятиэтажки, какими только унизительными словами их не называют: «хрущевки», «трущобки». Конечно, с особняками нынешних олигархов они ни в какое сравнение не идут. Но в те далекие годы пятиэтажки решили огромную социальную задачу. Я сам жил в таком доме в однокомнатной квартире. Когда нам ее дали, то не было предела для радости. Так что Хрущев сделал очень много позитивного.

- И, тем не менее, Вы, кажется, принимали активное участие в снятии его с должности?

- Я был вынужден - выполнял поручение Центрального Комитета. Нас, 11 членов ЦК, за два дня до Пленума вызвали в Москву. Каждому дали по 5-6 человек, чтобы мы их обзвонили и сообщили им о готовящемся Пленуме. Фамилии всех сейчас я уж не помню, но одного до сих пор вспоминаю - дважды Героя Советского Союза, маршала Савицкого. Он был депутатом от Татарстана.

Я обзвонил Всех «подопечных», сообщил, что на Пленуме ЦК решено освободить от должности Никиту Сергеевича Хрущева, но освободить по-хорошему, мирно. Всем нам дали своего рода «памятку-шпаргалку», инструктирующую - о чем и как говорить. И все собеседники не возражали: за последние годы его правления к Хрущеву накопилось слишком много претензий - и «в верхах», и в низовых партийных организациях, и в целом в обществе.

Только Савицкого никак не мог достать. А его позиция была очень важна, он был другом Хрущева, они вместе воевали, и маршальское звание ему присвоил Никита Сергеевич. Савицкого боялись: «А вдруг он заартачится и

источник:

Комментарии
Добавить комментарий    
Здравствуйте, Гость

12 апреля
8 апреля
6 апреля

Опрос
Как Вы относитесь к повышению пенсионного возраста ?